Век живи - век учись. Данное изречение, пожалуй, приемлемо к любому делу. Каждый день мы, отведав чего- то новенького, порой набив при этом несколько шишек и синяков, еще ближе придвигаемся к познанию бесконечной мудрости.
В парапланеризме, как и везде, процесс обучения, накопления опыта - идет всегда, в каждую минуту любого из полетов. И не только в полетах. Этот процесс продолжается и на земле - перед стартом и на последующем разборе, и даже вечером, слушая рассказки искушенного народа о фактах, как имевших место в реальности, так и тех, которых в действительности не было, но которые могли бы быть.
На чемпионате России 2003 года каждый летный день для меня был хорошей школой.
Юности свойственно переоценивать свои возможности: - прущая из тебя энергия не всегда находит правильный выход и зачастую создает только лишние проблемы, мудрость же, приобретаемая с годами, в размышлениях, с синяками и переломами, делает тебя более осторожным, рассудительным, и более реалистом, нежели поклонником авантюр.
В любом занятии, связанным с повышенным риском – не принято говорить «последний», - плохая примета. Любой из нас, будучи суеверным, вместо этого говорит «крайний».
Крайний день чемпионата 2003 года. Погоды с утра как - будто нет и не собирается быть. Лежа в гамаке, в полудреме, думается, что итоги соревнований – уже известны, по состоянию на сегодняшнее утро, у меня – почетное десятое место, что совсем неплохо, и, пожалуй можно почивать на лаврах, расслабиться, съездить на Машук покупаться на горячке, по-полной насладиться своим пребыванием в благословенном краю. Но нет же!
На брифинге нам объявляют, что день - летный, а значит снова придется упираться, изо всех сил борясь за то, чтобы нахальные злодеи - коллеги по ремеслу не вышибли с облюбованного пъедестала.
Ведь для них нет ничего святого, увы, в этом проявляется вся волчья сущность соревнований, кто - кого сожрет, проглотит, затопчет. Это - борьба без компромиссов. Оглянуться не успеешь, как тебя сковырнут, сдернут, как пить дать, с нагретого местечка, не поморщятся. Еще вчера ты плавал наверху, в пене, в сливках, в почете и уважении, и для многих из коллег был достойнейшим из пилотов, майстером, посвященным, многие хотели стать к тебе поближе, рядышком, чтобы уважительно пожать твою руку, приветливо посмотреть в глаза, прикоснуться к славе. Но приходит новый день и длинной палкой ассенизатора перемешивается содержимое бочки, и вот уже иная картина встает перед глазами: из недр всплывают совершенно новые фигуры, а ты, еще вчера гревшийся в сладких лучах славы, исчезаешь в зловонном водовороте судьбы, и только жалкая худая рука в последнем крике вынырнет из пены, чтобы через миг погрузиться в пучину безвестности, и навсегда исчезнуть в ней. И вот теперь ты – вчерашний день, сожран червями, история, и, уже новые наглые вершители жизни заняли твое место под солнцем. Но, как писано у Экклезиаста, это тоже временно, как и все в этой жизни, впрочем, так же, как и сама наша жизнь.
Эта изменчивость судьбы заставляет жить в постоянном напряжении сил, натягивая до предела дребезжащие струны организма, подчиняя душу и тело навязчивому желанию быть первым.
Купола загружены в машину, народ живо поднимается наверх, в надежде занять достойные места поближе к выходу, чтобы можно было стартовать, не дожидаясь пока улетят стоящие перед тобой.
На этих соревнованиях старты ранние, и секунды, потраченные в ожидании, пока руководитель полетов разрешит тебе уйти, выпустив перед тобой еще пяток- десяток дерущих глотку, заявляющихся пилотов, могут сыграть злую шутку. И ты, рванув чуть позже, чем хотелось бы, найдешь вместо потока только его жалкие остатки, и, поцарапавшись у склона, вскоре приземлишься тут же и, сглатывая слюну, будешь провожать тоскливым взглядом счастливчиков, уходящих от горы в замечательном “ паровозе”, на который, к великому сожалению, ты опоздал. И одному Всевышнему известно, представится ли сегодня еще один такой шанс. По таким причинам, иногда даже умудренные, опытные пилоты по итогам дня оказываются в конце списка, так иногда проявляется зловещая ухмылка судьбы.
Мне везло на этом чемпионате. И не столько по положению в турнирной таблице, хотя этот факт тоже приятен, но и по самой возможности делать красивые, незабываемые полеты. Сколько раз, уходя от горы последним, на малой высоте, я снижался, умирая, над юцкими и ессентукскими полями, борясь буквально за каждый сантиметр высоты, и уже приготовившись к неизбежной посадке, вдруг находил чудесное спасение в виде сначала слабенького, чуть слышного, а потом – мощного, выбрасывающего на полуторакилометровую высоту, потока. Сколько раз, борясь в одиночку и обрабатывая нулевые потоки, цепляясь за воздух буквально ногтями, я завидовал моим собратьям, уверенно набирающим высоту и находящимся много выше и дальше меня впереди по маршруту, но потом находил свой спасительный термик, и, воспарив, пролетал дальше, наблюдая на земле купола тех, кто еще совсем недавно, был для меня почти недосягаем.
В этот день уйти с горы сразу не удалось. Несколько раз, набирая по паре сотен метров над стартом и находясь уже за гребнем горы, приходилось возвращаться назад, потому что опаздывал туда, куда нужно, а находясь ниже других, рисковать, просто надеясь на чудо, не хотелось. Впрочем, не везло не одному мне.
Рассаживаясь на склоне, провожаем взглядами счастливчиков из первого паровоза. Они кружат высоко в небе и уже перемахнули за L0. Успокаиваю себя тем, что это был не мой поток, так себе, а мой еще будет, обязательно будет таким, что О-ГО-ГО!
Снова тусование вдоль склона среди подобных мне, которым пока не посчастливилось.
Опять что- то подходит, снова ажиотаж, снова возбужденный народ вертится в подошедшем потоке, размолачивая его на несущественные пузырьки, и оставляя обитателям нижнего яруса только призрачную надежду.
Тут и там, в веселом хороводе слышны предостерегающие крики, сопровождаемые грязными ругательствами. Примерно такими возгласами в животном мире самцы предостерегают чужаков от вторжения на свою территорию или посягательства на неприкосновенность обслуживаемого гарема. Мир людей не слишком далеко ушел от животного - так эмоционально мои коллеги выражают свое несогласие с тем, когда кто-то нарушает правила воздушного движения, или необоснованно пытается заполучить лучшие места в партере, впереди тех, кто примерился к этому месту раньше. И если немцы в данном случае крикнут:”Vorsicht!”, англичане промямлят: “Attention!”, наши, используя непревзойденное богатство и многообразие родного языка изобразят что-то вроде КУДАПРЕШЬДОЛБО..Б или что еще посложнее, с причастиями и деепричастными оборотами, по- матушке, поэтажно. Причем делается это как-то само собой, виртуозно и не режет слух. Слышал сам, как одна спортсменка, в судейской комнате, утром, когда забирали навигаторы, узнав, что стоящий с ней рядом человек, летает на куполе с номером таким-то, сказала, что, мол, приношу свои извинения за то, что вчера послала вас на х…, но сделала это абсолютно правильно, потому что вы меня подрезали, и мне пришлось отвернуть, потеряв драгоценный поток, а если такое еще повторится, я вам и не такого еще скажу. Данные слова слетали с миленьких пухлых губок, а мне представлялось вчерашнее, мягко сказать, сердитая физиономия, посылающее кого-то на три буквы…
Бывало, что и меня иной раз хамски материли, но я не люблю ругаться в воздухе, почему-то хочется и думать, и говорить о высоком и хорошем, а не низменно-плотском и сиюминутном. Нельзя сквернословить в храме, а небо – это храм, чистый и вечный, нельзя отвечать руганью на брань, все, что можно себе позволить, так это приветливо вскинуть вверх палец, который соседствует с указательным.
Снова уходит паровозик. Без меня. А мне, опоздавшему, приходится садиться на вершину по ветру, жестко, с ощутимым ударом о поверхность и солидной пробежкой, чтобы не вспахать носом землю. Проходящий рядом Александр Владимирович справляется о самочувствии,- моя немягкая посадка по ветру ему не нравится. Отвечаю, что мне она тоже не по-кайфу.
И вот уже время начинает все явственней напоминать о конечности этого дня, о том, что пора быстрее уходить на маршрут, потому что старт закроют через час, а со стороны Кисловодска движется облачность, ловить в которой будет совсем нечего. Или сейчас, или никогда.
Конечно сейчас. И вот, когда под занавес погоды этого дня, подходит крайний поток, измученный ожиданием своего звездного часа, народ кидается в последнем рывке в воздух, среди прочих нахожусь и я. Снова, в который раз за этот день, мы начинаем обработку потока у склона, но на этот раз я уверен в одном: на этот раз я не брошу потока, он - моя последняя надежда, последний шанс, который я просто не имею права упустить и буду использовать его до последней возможности.
Как обычно, немного опоздав, по-джентльменски пропуская впереди женщин, детей и пожилых, кружу в самом низу, десяток моих коллеги - выше меня, но все - равно надеюсь на лучшее. Всегда нужно надеяться на лучшее.
Вращаясь в спирали, уходим от горы. И хотя для наружного наблюдателя вращение куполов в потоке кажется величественно-медленным и плавным, для нас, его участников, этот процесс - резок, жесток и беспощаден, весь слой воздуха вокруг пронизан парами адреналина, нашпигован страстью, злостью, всесокрушающей силой, влекущей к победе. К самой главной победе, над собой.
Захваченные потоком, уходим за гору. Перед окраиной поселка мы втроем, оказавшиеся в самом низу, смещаемся вправо от линии маршрута. В этом потоке нам уже ничего не светит и нужно попытаться поискать в стороне. Разбредаемся для обследования максимально большей площади неба. Высоты мало, попадающиеся пузыри слабы и едва достигают 0,5 м/с, вероятнее всего это-остатки прошедшего термика.
Крутим втроем - Хохлачев на Panasonic, Кузнецов и я. Над фермой, что находится на объездной дороге за поселком Юца, мы – ниже всех. В 200 метрах над нами крутят два купола, им веселей, а у нас нет никакого запаса высоты, как нет и постоянного набора, то, что мы имеем, позволяет только поддерживать высоту, но никак не способствует какому- нибудь, хотя - бы маленькому набору. Грустно. Где-то в глубине души зарождается безысходность, поддавшись которой, неминуемо окажешься на заросшем бурьяном поле в самое же ближайшее время.
Наконец-то мне везет - хватаю приличную двойку и начинаю обрабатывать. Тут снизу подходит Руслан Хохлачев и теперь спиралим вдвоем, как в первый день чемпионата, когда мы с ним также вместе набирали, с той лишь разницей, что тогда это происходило в 5 километрах от финиша, а теперь - в 5 километрах от старта. Так продолжается некоторое время, мы периодически выполаживаем спирали для более точной центровки потока, а, иногда и вовсе уходим в другое ядро, когда подъем ослабевает, и, одновременно, сносимся с потоком по ветру в нужном нам направлении. Так, постепенно, но уверенно, мы уже имеем шестьсот метров высоты, и скорая гибель нам не грозит, а ниже нас испускают последние вздохи некоторые из наших, которым на этот раз не посчастливилось. Замечаю нескольких уже приземлившихся. Такая вот у них судьба.
Роман Рысенко, так ничего и не отыскав на южной окраине поселка, тихо скончался у дороги, там, где обычно живет мой дежурный термик.
Набрав почти восемьсот метров и полностью выбрав свой поток, который теперь представляет из себя практические нули, турбулентность, тем не менее, продолжаем оставаться в этой зоне, не рискуя бросаться на переход в царство нисходящих. Но, рано или поздно, это приходится делать, важно только выбрать для этого правильный момент.
Мне кажется, что это время пришло, и я иду на переход. Снова вниз, и вариометр периодически взвывает, показывая снижение. Высоты совсем немного, как и обычно на данных соревнованиях. Снова просыпается тревога за свою дальнейшую судьбу. Но Бог не оставляет меня и на этот раз. Прохожу первый ППМ – остров на озере Ессентукском и чуть дальше, над Белым Углем, на высоте меньше 200 метров нахожу спасительный поток, и снова уныние сменяется радостью, подъем в ядре достигает 3 м/с. Тут же, как мухи, изо всех окрестностей появляются коллеги, нас теперь пятеро. Держась в самом ядре, все время так и норовящем выплюнуть, вылезаю на самый верх, я теперь выше всех присутствующих товарищей. Это действо продолжается уже с другой стороны Ессентуков, севернее недавно построенной новой церквушки с золотыми куполами.
Наши товарищи – компетиторы, ушедшие первым и вторым паровозами, точнее те из них, что остались в воздухе - больее десятка куполов, крутят высоко в небе над Боргустанской. Им уже удалось пролететь 35-38 километров маршрута, мы же прошли только 20, времени до закрытия финиша остается около часа, то есть самое позднее через 60 минут нужно быть на земле, а до финиша еще почти 30 километров, что гораздо дальше, чем народу, кружащему теперь над Боргустанской.
Метеорологическая обстановка теперь совсем иная, чем полчаса тому назад: небо впереди уже полностью закрыто крезой, прогрева практически нет, а значит и термическая активность приближается к нулю, разве кое-где еще можно находить остатки былых потоков, что исходят с не совсем остывших мест на поверхности.
Вот оно, невезение. Вот, что значит стартовать позже, вон он где, народ, а где ты, лететь уже почти некуда, вот – вот занавес начнет опускаться, медленно зажжется свет, участники представления, срывая жиденькие аплодисменты, выйдут на сцену раскланиваться. Финал. Конец.
Конец, но только не мой. Буду бороться до последнего, и, пока ноги не коснутся земли, можно считать, что полет продолжается, и очки, прибывая, щелкают, как цифры на таксометре. Пусть небо над головой серое, в плотной, мутной кисее, пусть земля сверху уже с трудом просматривается в неясных, предвечерних сумерках, и высоты не так много, как хотелось бы, мы продолжаем держаться и цепляться за каждый метр, за каждый сантиметр высоты.
В ближайшей округе нас осталось пятеро. Хохлачев, отвалив от нас, пошел вдоль дороги на Боргустанскую и теперь видно, как он теряет высоту, судорожно цепляясь за все, что идет наверх, но, увы, там ничего достойного не попадается, и он, с последними вздохами, борется над полем. Кто-то, рванул вначале за ним, ведь Руслан- пилот опытный, но увидев бесперспективность работы в той стороне, возвращается к нам, но уже потеряно много высоты, теперь и он пытается удержаться, но внизу уже все мертво.
Руслан приземлился, укладывает купол, а у меня еще одно полезное наблюдение - не всегда оправдано высовываться и лезть напролом, рискуя потерять имеющиеся крохи высоты, иногда полезно тереть нули, и ждать, наблюдая, пока кто-нибудь не покажет тебе правильный путь.
Когда начинаешь летать маршруты, набирая выше всех в потоках, и в изобилии находишь их в тех местах, где даже не ожидаешь найти, начинаешь думать о том, что не ты находишь термики где-то в пространстве небес, а они обязательно должны присутствовать там, куда ты летишь. И ты прешь напролом, нагло и самоуверенно. Вот тут тебя и подстерегает разочарование: - ты не находишь там ни фига, приходится садиться, потеряв в одночасье, неожиданно, все, в то время как опытные пилоты продолжают свое движение, показывая свою непреходящую мудрость. Раньше и я бросался, очертя голову, в неизведанное, и, хотя, полет – это всегда движение в неизвестность, ты можешь иногда найти там, где не должно быть, и потерять там, где есть все, теперь же немного поумнел и предоставляю право прощупать дорогу более молодым товарищам. Когда, конечно, для этого есть возможность. А возможность для этого, при полетах не в одиночку, есть почти всегда.
Термичка умирает, но в нулях пока держит, иногда даже немного поднимает, поэтому продолжаем бороться.
Так проходит еще некоторое время. Над местностью у меня теперь около 700 метров. Небо уже полностью затянуто, до финиша остается километров двадцать, время заканчивается, через 40 минут машина уйдет с финиша. День наверняка разыгран, мне скорее всего удалось по итогам дня остаться в середине таблицы, так что если меня и подвинут назад, то лишь на несколько мест, - впереди, над Боргустанской, я видел около десятка куполов. Все не так плохо. Хотя, так устроен человек, что ему всегда мало и хочется большего, чем имеется.
Кружим над дачным поселком, где 3 года назад погиб пилот Толик Михеев. Мы тогда отлетали чемпионат и разъехались, осенью того года народ хорошо летал на Юце, и, в один из сентябрьских дней Толик разбился на окраине этого поселка. Никто точно не знает, как это произошло, бабульки, находившиеся там, рассказывали, что он рухнул вниз метров с тридцати, сыпался на шуршащем параплане, и у него не оставалось шансов. Когда прибыла скорая, он уже не дышал. Когда вспоминаешь его, Мишу Петровского, других, которых уже нет, которые с улыбкой ушли в свой последний полет, из которого не возвращаются, так и оставшись в нашей памяти улыбающимися навек, становится тяжело и грустно. Очень тяжко терять товарищей из нашей братвы.
Те, которые были впереди, теперь рассаживаются за Боргустанской. Над ними – сплошная черная гладь вечернего неба и уже не видно кружащегося столба из разноцветных куполов. Вся картина теперь представлена в мрачных, тоскливых тонах: вверху – наплывающая из космической бездны сплошная темнота, это приползло нечто мрачное со стороны Эльбруса, великой кухни погоды Северного Кавказа, внизу- в загадочных сумерках, безмолвная земля.
В этих краях погода меняется резко и неожиданно. Хотя, если наблюдать за дальними ее признаками, можно предсказать ее изменение достаточно точно и местные пилоты хорошо знают, что за день ожидается сегодня.
Если в ясное, чистое утро, когда, кажется, ничто не может омрачить сегодняшнего, на редкость погожего дня, заметить, что Эльбрус хмурится, накрывшись серой вуалью облаков, можно достаточно уверенно предполагать облачность и на КМВ во второй половине дня или даже раньше. А если с утра начинают стремительно закрываться белой ватой и ясно видимые вершины Главного Кавказа, значит облака придут еще раньше.
А в том случае, если крошечное серое облачко с утра прилепилось к вершине Бештау,- жди грозы.
На этом чемпионате несколько раз по маршруту нашего полета вставали грозы, приходившие со стороны Эльбруса. Туча при этом распространялась с большой скоростью, выдуваясь в трубу вдоль Боргустанского хребта из района Кисловодска. В один из дней мне удалось набрать тысячу шестьсот метров на ее периферии, начав из практически безнадежного состояния над пашней у Белого Угля, в дальнейшем обрабатывая вполне комфортные +5м/с.
В другие дни еще дважды туча встречала меня прямо по курсу, и пересекая ее на самой границе, приходилось экстренно уходить вниз из неприятных +7м/с, когда окружающая меня картина, представляла сплошную, беспросветную, тьму. Мне, для убегания из этой конфузии, хватало сложенных больших ушей, а вот для летевшего несколько в стороне Олега Франчука данный уход получился лишь В-срывом с большим напряжением здоровья. Когда мы все-таки сели возле ППМа, он делился, что изрядно поволновался, когда начало сосать в тучу под восьмерку метров в секунду, как пробовал уйти ушами- не вышло, как рванул В-ряд, и после этого начал медленно снижаться, и как ему очень хотелось выжить. Он рассказывал, а я верил, потому что видел, как он ушел в тучу, и долго оттуда не показывался, пока его не выплюнуло далеко в стороне, руки его до сих пор дрожали, что поделать - стресс.
Картина теперь напоминает павильонные съемки на киностудии. Беконечность вверху и по сторонам сменилась ограниченностью пространства, как будто поставлены декорации.
Действо воспринимается происходящим в огромной комнате, у которой все-таки есть предельные границы, и они видимы, ощутимы и не так уж далеки.
Мы втроем крутим слабые, – 0,5-0,7м/с, умирающие потоки, еще присутствующие здесь, на высоте восьмисот метров. В небе, кроме нас, уже не видно никого. С Равилем Исмагиловым мы спиралим на одной высоте, в 50 метрах друг от друга. Воздух влажен, прохладен и спокоен, лишь стропы слегка свистят, можно разговаривать даже не напрягаясь, акустика зала, голос звучит гулко и раскатисто, примерно так, как он воспринимается летним вечером перед грозой или в сгущающемся тумане у реки. Мой товарищ спрашивает, что будем делать, рванем к финишу, или еще покрутим? В голове работает арифмометр, до финиша - 15 км, даже при минимальном снижении с этой высоты не дойти. Уж очень хочется долететь, но высоты мало, и я отвечаю, что не дойдем, надо еще покрутить, ведь снос в нужную нам сторону, лучше остаться.
Продолжаем скрести жалкие сантиметры. Я теперь выше Равиля метров на 100, потому что стою ближе к центру и тут замечаю, что Кузнецов, самостоятельно обрабатывавший такие же сопли в стороне, рванул к финишу. Время- 17.45, остается 15 минут до закрытия. Этот рывок подстегивает и меня. Бросаю вращаться, кричу находящемуся ниже пилоту, что пора и вперед.
Вариометр показывает снижение 0,6 метра, даже меньше чем паспортное по моему крылу. Все равно до финиша не дойти километра четыре.
Летим в связке - впереди Кузнецов, за ним я, ниже меня – Исмагилов. В наступающих сумерках просматривается Бекешевская, справа на окраине станицы - финишное поле, куда мы летим и где хотелось бы сесть. Но, видно, не судьба. Самое неприятное не в том, что придется топать пешком, а в том, что нет времени. Цейтнот. Не успевая к машине, мы обрекаем себя на мучительное выбирание из этого медвежьего угла Кавминвод.
Лечу и думаю думу, что делать, тянуться за очками и местом в таблице, или уйти влево от маршрута и сесть у проходящей недалеко от его линии грунтовки, которая в этом месте делает поворот в нашу сторону. По ней через полчаса пройдет машина. Еще есть время и можно с комфортом и без проблем добраться до лагеря. Что выбрать? Будь один, я бы наверняка выбрал этот вариант. Но Кузнецов идет вперед, и я за ним. Выбор сделан в пользу очков, а там - будь что будет, вместе как- нибудь доберемся.
Плывем в полусумерках, медленно теряя высоту, а мысли в голове только об одном, дотянуть и успеть. Внизу, в каком-то сюрреалистичном виде, как в детских сновидениях, проплывают темные поля, расчерченные оврагами, лесополосами и дорогами.
Эти последние минуты полета - как последний экзамен, который ты сдаешь на данных соревнованиях, две недели напряжения, переживаний и упорной борьбы заканчиваются. Ты еще в воздухе, но уже начинаешь осознавать, что через несколько минут получишь пять в зачетку и наступит душевная расслабуха, покой, равновесие, но, в то же время, ты лишишься чего-то очень близкого, родного, того, о чем мечтал, что снилось, чего ждал и к чему готовился долгие месяцы, и вот, оно кончается, а дальше – неизведанная, новая жизнь.
Равиль все ниже и уже ищет место для посадки, а дорога, до которой ему добираться, уже ушла своим изгибом далеко в сторону и предстоит ему одному топать по безлюдным полям весьма порядочное расстояние. На машину он тоже вряд ли успеет, если только кто не подвезет. А я радуюсь, что имею лишних пару сотен высоты и могу пока лететь дальше. Что и делаю.
Время в полете сжимается. Ты успеваешь делать тысячи движений, миллионы мыслей табунами проносятся в твоей голове, глаза фотографируют несметное количество объектов, видов и пейзажей. После, уже на земле, в памяти остаются только общие контуры, припомнить до мелочей можно только отдельные моменты, а в остальном – все сливается в целостную картину.
Равиль уже на земле, где - то позади, наверняка быстро укладывается, а меня больше заботит мое собственное положение. Предстоит решить систему с двумя переменными: первая - уходящее по каплям время, а вторая - по таким же каплям приближающийся финиш. Его уже видно, но он не настолько близок. По навигатору до него еще больше 6 км.
Мы летим теперь вдвоем, земля уже ближе и, кажется, что внизу светлеет. Местность под нами повышается, потом где-то впереди, перед Кумой, круто уходит вниз. Дотянуть бы туда, лишние метры никогда не помешают.
Кузнецов впереди почти бреет верхушку лесополосы. Но перемахивает перегиб и получает лишнюю сотню метров дальности.
У меня остается 50, 40, 30, 20 метров. Судя по всему, мне этого гребня не перетянуть. Во все ускоряющемся движении мелькает трава, прытко отворачиваю от зарослей чертополоха, поверхность стремительно набегает, касание и я на земле. Полет закончен. Горизонт сразу сжимается до границы ближайшей лесополосы. Но осматриваться некогда, как некогда смочить водой пересохшие за время полета губы, а так же удалить излишки жидкости из организма - это делаешь сразу же после нормального полета, теперь же на счету каждая секунда. Быстро сложить крыло, цигель-цигель ай люлю, догнать Кузнецова, которого не видно за гребнем, но который наверняка тоже поспешает и будет стараться вовсю, надежда добраться до дороги вовремя, еще не погибла.
Купол сложен и обратная метаморфоза превращения из бабочки в куколку произошла, я тяжело бегу, догоняя своего товарища, вот - перегиб и, наконец, его видно, он не уехал на пылившем 5 минут назад мотоцикле, а резво топает вниз к проселку. Теперь спокойнее - выбираться будем вдвоем, а это уже веселее.
Догоняю его и вместе рассматриваем наши шансы: до финиша три километра, но перспектива форсировать Куму не улыбается, ведь она - хотя и неглубокая, но речка горная и бурливая, неизвестно еще какие у нее берега после прошлогоднего и нынешнего наводнений - мост в станице смыло, так что можем завязнуть. Да и к машине не успеваем все равно, разве что идти туда только из-за асфальтовой дороги на Суворовскую, которая там проходит. Но в это время суток, автобусы уже наверняка ушли, а попытки в ночь ловить на трассе попутки мало перспективны, поэтому решаем идти влево, к грунтовке на Боргустанскую. Пытаемся даже успеть на подбор, для этого я отдаю свой параплан едва идущему Кузнецову, а сам вспоминаю свое марафонское прошлое - делаю рывок, но пробежав метров пятьсот, убеждаюсь, что все равно не успеть, поэтому возвращаюсь.
Бредем по станице, и сразу же Господь посылает нам манну с небес, у первого же двора с живыми людьми, спрашиваем, чем можно добраться до Ессентуков, Пятигорска и т.п, а уже через полчаса рюкзаки вместе с Александром трясутся на соломе в кузове, а я - в кабине грузовика, который везет нас до Ессентукской, ну разве не чудо? Спасибо тебе, Виталий Калантидис, что выручил. Два часа, которые мы ехали по грунтовым полевым дорогам, я чувством глубокого удовлетворения и умиротворения слушал рассказы молодого грека об истории и достопримечательностях чудного уголка земли, где мы имеем возможность находиться.
Высаживаемся в Ессентукской около магазина – пьем традиционное пиво, и дальше нас забирает на машине Саня. В лагере нас уже ищут, потому как не все пилоты вернулись на базу. Дальше нас еще подстерегают некотрые неприятности - пробитый в темноте поддон Саниной девятки и полностью вытекшее масло, но уже ничто не может омрачить чудесный вечер после чудесного дня, и осознания того, что взят еще один барьер, что жизнь прекрасна в каждый свой момент, но особенно в такие, благословенные дни чемпионатов России по парапланеризму.